В

Геннадий ВОСТРЕЦОВ: а крылья прорастают так…

PDF Печать E-mail
Текст - Людмила Барабанова, фото из архива Александра Новика   

ГЕННАДИЙ ВОСТРЕЦОВ

ГЕННАДИЙ ВОСТРЕЦОВ. СЕВЕРНЫЙ АЭРОПОРТ. 1999 Г. БРОНЗА, 60Х20Х32

ГЕННАДИЙ ВОСТРЕЦОВ ЗА РАБОТОЙ

НАЗВАНИЕ ЗВЕЗДЫ, ВЕДУЩЕЙ ПРЯМО НА СЕВЕР, СТАЛО ЧАСТЬЮ ЕГО ИМЕНИ: АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ КОЛЧАК-ПОЛЯРНЫЙ

А крылья прорастают так –
Из ничего, из ниоткуда.
Нет объяснения у чуда.
И я на это не мастак.

Геннадий Шпаликов

Если ему долго не спится, он принимается решать задачку из учебника Магницкого. Только не подумайте, что он математик.

Если ему случается в кругу коллег высказать свое мнение, каждый последующий оратор, слегка уязвленный его красноречием, начинает с реплики: «Я, конечно, не могу выразить себя так красиво…». Нет-нет, он и не актер вовсе.

Если в дружеской беседе возникнет разговор о судьбах мира (а именно этот уклон неизбежен), он доверительно выскажет свое острое неприятие идей Сартра и Камю и, возможно, поделится своим восхищением от прозы Борхеса: она для него предпочтительней даже романов Маркеса. Думаете, что он филолог? Или культуролог? Или философ? А вот и нет.

Речь идет о скульпторе Геннадии Вострецове. Немножко наслышанная о причудливости этой личности, я все же не ожидала, что с первых же минут нашего знакомства он в атакующей манере поставит передо мной насущнейший вопрос: как можно математически выразить энергию души? Если известно, что масса души равна шести граммам… Тут же в ураганном темпе последовали расчеты. И пока я лихорадочно соображала, почему в формуле фигурирует скорость света, стало ясно, что полученная в итоге колоссальная величина – вовсе не самоцель, а косвенное неоспоримое доказательство в пользу существования… Бога и Дьявола. Неужели непонятно почему? Не забывайте: в мире идет грандиозный поединок за обладание энергией. Вот почему Бог и Дьявол схлестнулись в роковой схватке из-за каждой человеческой души. Значит, математика здесь выступает служанкой философии, – запоздало мелькнуло у меня в голове. А Геннадий Петрович уже объясняет, почему американцы так нацелились на Луну. Да их интересует гелий 3, одной тонны которого достаточно, чтоб обеспечить на год энергию для всей планеты.

В конце концов, мы повернулись все-таки лицом к истокам творческой энергетики Геннадия Вострецова. Как, когда и почему рождается художник? Возможно ли это как-то уловить? И Геннадий начал рассказывать о себе, но, признаться, сначала выходило как-то клочковато. Однако терпение, терпение! Бутон цветка ведь тоже раскрывается постепенно. Знаете, почему в голову залетело такое растительное сравнение? Да на каждую встречу со мной Вострецов приносил цветок – розу, хризантему, а потом пришел с хурмой. Единственный собеседник, удостоивший меня такой чести. А ведь, согласитесь, подобный жест ярче выявляет личность, чем все умопомрачительные беседы. Мне и захотелось подать его откровения под знаком розы, хризантемы, хурмы. К иным событиям герой прикасается не единожды. Как бы встрепенувшись, отряхивает пыль с того, что сослано на чердак памяти.

Словом, принцип созревающего цветка.

день розы В ПОТОКЕ ВРЕМЕНИ

Вы когда-нибудь задумывались о потоке времени? О его векторе? Куда этот вектор направлен: из прошлого в будущее или из будущего в прошлое? Давайте наглядно представим обе эти модели. Первая понятна всем из житейского обихода: по циферблату часов стрелка бежит из прошлого в будущее. Так все и мыслят. Но задумайтесь: что минуло – разве станет будущим?

Возьмем вторую модель. В песочных часах содержимое верхней колбы олицетворяет будущее. Перетекая вниз, оно становится прошлым. Время истекает – в прямом смысле. Это необратимо. Именно так я и ощущаю время – как поток из будущего, который пронизывает меня. Где-то на дне гигантской воображаемой колбы лежат впечатления моего детства, придавленные песком позднейших событий. Это для меня почти черный ящик. И нет у меня никакой ностальгии по детству. Просто порой становится нестерпимо стыдно за ту боль, что я причинял своим родным.

Знаю только: в детстве я казался немножко дурачком. Не понимал тех картинок, которые нравились моим сверстникам. Точнее сказать, я видел в них что-то совсем другое. И потому подавленно молчал.

В памяти от детских лет, конечно, кое-что осело, но это, скорее, какие-то ощущения: запахи, шорохи, прикосновения. Например, я упал с мостков в речку… Помню, как я видел небо, и вдруг оно куда-то ушло. Или в церкви, когда батюшка окунал меня в купель при крещении, он так долго держал мою голову, что я чуть не захлебнулся. Выскочив у него из-под руки, я даже крикнул ему: «Дурак!» И меня поразило тогда, что батюшка на мою грубость как-то даже одобрительно рассмеялся.

 

Своей детской кожей я ощущал шероховатые большие ладони деда и жесткие волосы его усов. Наши прикосновения всегда были случайны. То он садил меня на коня, то броском откидывал меня от собаки. Я даже нашей бодливой козы не боялся, чувствовал себя под надежной защитой деда. Помню еще, как сижу где-то в кустах, а дед выкликает меня: «Денка! Денка!» Больше меня так никто не звал. Просто у деда были большие проблемы с речью, а почему да отчего – это отдельный разговор.

ПОЦЕЛУЙ АНГЕЛА

Стихи, написанные Маяковским о моем родном городе, когда-то знал каждый школьник:

Я знаю, город будет.
Я знаю, саду цвесть…

Город называется Новокузнецк, и своим рождением он обязан Кузнецкому металлургическому комбинату. Здесь все начиналось с палаточного городка энтузиастов. А какова экономическая предпосылка для всесоюзной стройки? Да уголь и руда здесь залегают рядом. Надеюсь, понятно, почему в городе комсомольской романтики процветала документальная киностудия? Вся страна ощущала дикий дефицит кинопленки, а в Новокузнецке ее – навалом, почему у нас всегда крутились ребята из ВГИКа. И никаких иных планов в моей голове тогда не могло быть – только ВГИК, только оператор. В школьные годы я был популярен как успешный участник всех математических и физических олимпиад. Я бы даже сказал, что из физики и математики выстроил себе в воображении черную башню, отгородив себя от мира.

В каникулы после десятого класса устроили меня в геологическую экспедицию. По документам я проходил рабочим. Но на самом деле был приближен к начальству как летописец: обвешан фотоаппаратом, кинокамерой, километры пленки.

Кстати, красота нашей дикой природы неописуема. Саянский и Алтайский хребты разделены здесь коридором Горной Шории, и где-то с краешку, в низинке, примкнул наш город. Словом, в экспедиции какие у меня сюжеты? Тайга, сопки, горное озеро. Но однажды, когда я заблудился, мне открылось зрелище фантастическое: посреди дикой тайги – паровоз. Хоть убейте, не помню, были рельсы или нет. То, что позднее Андрей Тарковский так мощно воссоздал в «Сталкере», я созерцал наяву. Может, это были остатки лагерной зоны? Поблизости наткнулся на склад с уцелевшей взрывчаткой (кажется, аммоналом). Из экспедиции я вернулся совсем другим человеком. Перешел учиться в школу рабочей молодежи. С кинокамерой не расставался. А получив аттестат, в тот же вечер сел в поезд на Москву – и был таков. Моя цель понятна: ВГИК, мастерская Ромма, куда привели меня знакомые студенты.

Ну чем могла поразить Михаила Ильича моя операторская фигня? Он выглядел утомленным, терпел меня, думаю, из вежливости. Но тут произошло что-то странное: внезапно (видимо, от смущения) я выронил из рук книжку, и листки из нее разлетелись по мастерской. Мы оба кинулись их собирать и даже, помнится, нечаянно столкнулись лбами. А на листках, знаете, что было? Фотографии скульптурок, которыми я баловался, не придавая им никакого значения. Уж никак не ожидал, что Ромм проявит интерес к моим опытам и даже повезет меня в мастерскую Манизера. А Манизер по поводу моей композиции «Девушка и олень» сказал, что так лепить способны далеко не все его студенты. Когда меня, ошалевшего, Михаил Ильич вез обратно, он обратил мое внимание на гигантскую афишу: рекламировали выставку французского скульптора Бурделя в Пушкинском музее. «Сходи туда непременно», – сказал маэстро. И когда я туда пришел, все и произошло. Башня, которую я сложил из физики-математики, вмиг рассыпалась. Вся эта внезапная цепочка Ромм – Манизер – выставка Бурделя стала дорогой к самому себе. Словно меня ангел поцеловал. Иначе не скажешь.

Правда, на свою столбовую стезю я все-таки не сразу вырулил. Еще был котел воды вареной да котел воды студеной. Первый – это обитание в богемной среде, в общежитии на Трифоновке, где собралась молодежь творческих столичных вузов, где были диспуты, переходившие в пирушки, и пирушки, располагавшие к откровениям. А второй котел – это служба в армии с такими испытаниями, о каких и не вышептать. И только после этого поступил я в Ленинграде в художественное училище имени Серова и с азартом начал учиться ремеслу скульптора. Всю жизнь благодарю Ромма. Получается, что он мой крестный отец.

ОТРАЖЕНИЕ

Говорят, что я своеобразный. А ведь если посмотреть глубже, меня вообще нигде нет. Я только отражение многих людей, фантом их существования. Почему мы так любим своих родителей? Без них каждый из нас не в состоянии осуществиться. Но меня не было бы (таким, как я стал), не будь со мной рядом моего деда… Или я постоянно вижу мысленно кудри Льва Константиновича, моего педагога в училище. Вижу за роялем Святослава Рихтера, как он напрягается и краснеет лицом, прикасаясь к инструменту, как будто преодолевая какое-то необъяснимое сопротивление… Выходит, все это тоже мои родители. Ведь собираешь свой мир по крошечкам. Так Иисус собирал в мире любовь по атомам, так Павел Филонов собирал по жилочкам и клеточкам свой пульсирующий образ.

Иной раз даже сам удивляешься, кого ты носишь в себе. Леплю какую-то композицию – и вдруг знакомая барышня начинает переть из-под твоих рук. Именно «переть», преодолевая сопротивление материала. Значит, она чем-то глубоко зацепила тебя.

Конечно, идет взаимообмен, и я отдаю другим свою энергетику. Вибрации таких взаимовлияний – тонкая и загадочная материя. Возьмем двух моих сыновей. Старший, Максим, – яркий, он не говорит просто так, его слово обеспечено мыслью. Мне кажется, я передал ему что-то свое. Что значит передал? Носил его маленького на руках, пел ему песни Битлз, сочинял фантастические сказки. А младшему Андрею хотел рассказать, а не выходит. Он уже обездоленный. Не со всяким человеком контакт возможен на одном уровне.

Да вот даже в мастерской я постоянно ощущаю разность между людьми. Один придет – и я в его присутствии спокойно продолжаю лепить. А почему тогда стоит зайти другому, и я загораживаю от него работу своим телом или задвигаю ее в угол? Так иная птица уводит опасность подальше от гнезда со своим выводком.

день хризантемы ЧУДО-ЮДО В РОЗОВОЙ РУБАШКЕ

Край наш на стыке двух гигантских хребтов столько диковин показал нам еще в детстве, что мы и удивляться им перестали. Сколько летающих тарелок видели – никто не считал. А сколько нечисти всякой водилось… Когда мы в каменоломне собирались или на речке купались, к нам часто присоединялся человечек в розовой рубашке и жилеточке. Гномик, наверное. Он и бегал с нами, и смеялся, и травкой какой-то угощал нас особенно вкусной. Вроде человек, только крошечка. Однако, я замечал: след от ступни у него совсем другой – один только квадратик от каблучка. Его особенно приманивал и забавлял наш мячик, он мячика никогда не видел.

 

«А где ты живешь?» – допытывались мы у Моти, нашего странного дружка. Он всегда отшучивался. А иной раз махнет в сторону: мол, вон там, в горе. Наверно, ему нравилось быть в нашей компании. Мы не раз сидели с ним у костра, ждали, пока картошка на углях поспеет. И вот однажды никто не решается схватить горячую картофелину. И тут наш гномик протянул к кострищу руку, и на наших глазах рука его вдруг сделалась гигантской. Вот тогда мне впервые страшно стало. Мороз по коже пошел. Потому и запомнилось.

КЛАДОИСКАТЕЛЬ

Припомнил, почему я тогда все-таки в экспедиции заблудился. Мне лет 16-17, и я еду верхом на лошади, везу в суме переметной два мешка с приборами. В небе радуга переливается, и на душе как-то легко и беспечно. И не дает покоя примета: где радуга в землю упирается, там ищи клад. Местные-то жители на такие приманки не соблазняются, а я думаю: почему бы и не рискнуть? Показалось мне вдруг, что вот оно – основание радуги. Спешился я и стал прикидывать, где копать. А дальше вдруг вороны налетели, и я загляделся на них. А когда наконец перевел взгляд на землю – место вроде незнакомое. Ни радуги, ни лошади. Пошел через перевал, только вскоре понял, что заблудился. Стал соображать, приглядываться: на каждой высокой сопке стоит триговышка. Это меня и спасло, потому что номер нашей триговышки я запомнил. С трудом, но все же отыскал ее, а потом пошел от вышки по азимуту. Компас-то при мне. Так блуждал я трое суток, именно тогда и набрел на паровоз и склад со взрывчаткой. А когда доплелся до нашей стоянки, меня уж собирались искать. Кстати, лошадка моя раньше меня лагерь нашла. Выходит, умнее оказалась.

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ

У нас все крайности: то отгородились от всех железным занавесом, то идет оголтелое натаскивание на западную модель цивилизации, попытки превратить русского человека в стандартного европейского обывателя. Но есть одна принципиальная закавыка.

Буржуазный либерализм считает: человек свободен делать то, что не мешает жить другим. Православие ставит вопрос иначе: человек свободен делать все кроме греха. На пути греха заслон в виде десяти заповедей. Но главный-то регулятор – наша совесть. Помните, как говорит Паскаль о том, что нет ничего прекраснее на свете, чем звездное небо над головой и нравственный закон в душе человека. Буржуазный либерализм плевать хотел на нравственный закон. Для него все относительно, то есть в сущности все едино. Нет ни высокого, ни низкого. Все это и составляет питательную почву постмодернизма, где свободное волеизъявление художника возводится в абсолют. Если захочет, пусть хоть из овечьего помета выстроит портрет Моны Лизы.

Помните первые шаги модернизма? К примеру, трагически надломленные образы Модильяни… Тогда казалось: какое роскошное дерево взошло. Но дерево-то познается по плодам его, а плоды оказались не просто горькими – ядовитыми. То есть, страшен не сам постмодернизм, а весь путь его, ведущий в никуда.

В архитектуре, самом актуальном искусстве, это выражено с предельным цинизмом. В Москве всерьез обсуждается проект сооружения в триста этажей. В Петербурге только что выиграл конкурс проект англичан на строительство запредельно высокой башни, которая взорвет горизонтальную гармонию Северной Пальмиры. Образ этой проклятой гигантомании давным-давно знаком всем: Вавилонская башня, символ хаоса, столпотворения, бесовщины.

Мне часто возражают на это: «Да ты ничего не понимаешь в современном искусстве». Почему так говорят? Да потому что многие больше всего на свете боятся показаться несведущими, отсталыми. Раньше была такая мода: нанимать зрителей, аплодирующих на провальном концерте или спектакле. Теперь таких – целая Москва. Они «втюхивают» массовому потребителю эстетический товар, который лежит вне культурного поля. А по мне лучше уж слыть отсталым, чем быть циничным и лживым. Я не умею врать с детства, чем обязан своим бабкам: они видели меня насквозь.

день хурмы НЕСКАЗАННОГО СВЕТ

Представьте себе: человек владеет европейскими языками – английским, немецким, итальянским, испанским – а живет в Горной Шории и обихаживает совхозных коней. Это и есть мой дед Василий. Жеребцы, кстати, отличались таким свирепым нравом, что сладить с ними только и мог мой дед. Они жили в загоне на подворье Вострецовых.

Но надо бы начать с того, что наша большая семья – отголосок гражданской войны. Сошлись два враждебных родовых клана, как Монтекки и Капулетти. Только почва для раздора – политическая. Отец моей матери – из революционных разночинцев, когда-то лечил Ленина, но в годы репрессий сослан в места не столь отдаленные, где вскоре и скончался (я его не застал в живых). Знаю только, что дед Василий считал революционеров за нелюдей, и сваты никогда не встречались – это было исключено. А у деда Василия вот какая вышла судьба.

Он служил инженером на ижорском заводе под Петербургом, а когда началась война 1914 года, оказался в Америке. Тогда ведь тоже было что-то вроде лендлиза. То есть, русскому фронту помогали Англия, Франция, США. Кто сапогами, кто винтовками, а Америка – автомобилями. За поставку машин в Россию отвечал адмирал Александр Васильевич Колчак (может, он был тогда военным атташе?). Ну, а мой дед, как механик высокой квалификации, оказался у него в роли эксперта по моторам. Вот тогда, думаю, и сложилось у Василия Никитича почтительное отношение к Колчаку – за его самоотверженную заботу о русской армии. Да что там «почтение»?! Он его боготворил и, наверное, за счастье бы принял сапоги ему чистить.

Но в 1917 году грянули новые политические бури. Колчак командовал Черноморским флотом, а дед на торговом судне добирался на родину. Корабль держал курс на Владивосток, но то ли на мину напоролся, то ли еще что… Словом, судно затонуло, и сколько его обломки носило по морю, никто не знает. С той катастрофы мой дед и потерял голос. Не знаю, может, что-то непоправимое случилось со связками? В общем, он мог изредка сказать одно – два слова (а писать – сколько угодно). С Дальнего Востока перебрался в Восточную Сибирь. Как я себе представляю, где-то в Красноярске или Иркутске сразу устроился механиком, что немудрено. Толковых механиков тогда было столько же в стране, как сейчас космонавтов. С голоду не умрешь. А Верховным правителем России (а в реальности – Сибирского края) был в ту пору именно Александр Колчак. Недолго, правда, один только год. И догадываюсь: как только кончилась его власть, деду надо было немедленно замести свой след. Выход он нашел просто отчаянный: поднял в воздух самолет и был таков. Правда, при этом он умыкнул еще и девицу Марию, сибирскую красавицу. Самолет приземлил в Туве, где совершил выгодную сделку: у местного богатея обменял «летающую птицу» на коней. На этих конях они с Марией и прошли до золотых приисков Горной Шории. А в те годы попробуй, найди беглеца… Связь-то какая? Тогда легко исчезали не то что люди – целые составы вагонов.

Что такое золотые прииски для деда? Там драги работали, и, значит, кому-то надо отлаживать и настраивать их механизмы. Опять умелые руки Василия Никитича при деле. А позднее, когда голод в Сибири начался, что спасло его семью? Да в магазине Тогрсина выменивали продукты на золото.

Я рано научился отличать слова как сотрясение воздуха (болтовню) от слов, с помощью которых человек входит в мир другого. А с дедом у нас вообще была наполненная тишина. Немота – совсем не помеха для понимания, если есть взаимный интерес. Дед усмехнется в усы, или крякнет выразительно, или махнет рукой – что тут непонятного? Это умение деда настраивать на свою волну я, наверное, перенял у него.

Я рос таким, что никогда не мог заломить ветку у дерева или бросить камень в собаку. А когда кто-то из ребят отрубил котенку хвост, это вызвало у меня жуткое недоумение. Чувство недоумения все чаще приходило ко мне, когда я стал подрастать. Напрочь лишенный фальши, я не понимал, почему надо молчать про то, что меня окрестили. А помнится, когда умер Сталин, бабушка ликовала открыто. Мама ей тогда и говорит: «Вы хоть при детях-то так не радуйтесь». И по отношению к Колчаку та же двойная мораль. Все поливают его политическими помоями, поют про него ехидные частушки «Табак японский – правитель омский», а суровый дед его боготворит.

В правоте деда я усомниться не мог. Он был моим оком на мир. Но и я чувствовал, что он выделяет меня среди многих своих внуков, не потому только, что я самый младший. Я был ему ДАН, потому и стал его продолжением.

ПОСЛУШАНИЕ

Казалось бы, обучение этюдам – занятие сугубо материальное, с очень конкретными заданиями. Тем более меня поражало, что своими комментариями наш педагог Лев Константинович Вальц часто не вписывался в разъезженную колею материализма. Во всяком случае, именно тогда не без его влияния я стал приходить к мысли, что первично-то именно не бытие, а сознание. И с той поры ни разу в этом не усомнился.

Правда, со временем наш Лев научился воздерживаться от прямых высказываний, а часто и как-то слегка растерянно стал говорить с нами о музыкальных концертах, о консерватории. Я потом понял его тактику: он не хотел нависать над нами с мелочной своей опекой, не хотел подсказывать, какой шаг надо сделать, чтоб оказаться на дороге к Храму. Его цель была – сказать, что такая дорога есть. А там уж сами решайте.

В этой связи припоминаю диалог, ставший легендой. Однажды в Комарово Станиславский с театральным художником Головиным засмотрелись на полет птиц. Константина Сергеевича волновало: как это у них получается? «Да очень просто, – сказал Головин, – поднимает крылья и вспархивает». «Ну нет, – не согласился Станиславский, – птица сначала становится гордой». Используя эту метафору, можно сказать, что Лев Константинович учил нас не крыльями махать – он учил становиться гордыми.

Трудней всего выразить, как зарождается образ. Конечно, будет понятно, если сказать, что все мысли материальны, и порой, когда они входят в резонанс с миром, высекается искра. И все же это не вся правда, далеко не всегда к творчеству подвигает рациональный стимул. Но как об этом сказать?

Живешь, как все люди, погрязнув в грехах, испытывая то гордыню, то стыд от сознания творческого бессилия. И вдруг тебя пронзает ощущение (или предчувствие?) прощения. Куда-то исчезают путы сомнений, обязательств, самоистязаний, сердце снова чувствует свободу и желание дерзать. Это неописуемое состояние захватывает тебя целиком, ты не в силах ему противиться, ты становишься рабом этого состояния, исполняя новое задание Творца. Наверное, это и есть послушание. Другое слово мне, пожалуй, не найти.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Помните, в детстве Геннадий казался дурачком, потому что иначе видел и понимал картинки. Он и сейчас в мире деловитых и практичных людей выглядит блаженным в своих попытках выхватить из космической реки времени какие-то моменты и отлить их в бронзе. Его образы непредсказуемы, они шокируют, будоражат, дразнят. Это всегда удар по нервам. Разве не такими же неопознанными и странными кажутся нам дерево, дом, собака в свете мгновенной вспышки, когда вдруг в темноте ударяет молния?

Сейчас Геннадий Вострецов отказывается от авторского клейма на своих скульптурах, как делали это средневековые мастера. Ну, конечно, отзвук, отпечаток, отражение его своеобразной и страстной личности несет в себе каждое творение, будь то Минотавр, «похищение Европы» или портреты Петра I. Мне почему-то жаль, что дед Василий не дожил до того момента, когда по-настоящему расправил крылья его Денка.

НЕПРЕДВИДЕННОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Не всякий собеседник способен вызвать такой отклик в душе, как Геннадий Вострецов. То я ломала голову: а был ли гномик Мотя в самом деле или он только плод необузданного воображения. То меня вдруг осенило: да немотой-то Господь наградил деда Василия ради его же спасения; может, потому только и уцелел он в «нашей буче, боевой, кипучей», что язык проглотил… А то вдруг проснулась однажды с неотступным вопросом: почему все-таки Василий Никитич так боготворил Колчака? Ведь насколько я понимаю, личность деда Василия скроена отнюдь не по сентиментальным лекалам.

Кинулась искать ответ. И наткнулась на материал о полярной Одиссее Александра Колчака. Вот уж не ожидала, что за свое научное подвижничество он, молодой офицер, в мирное время награжден орденом Св. Владимира 4-й степени и Большой золотой медалью – от Академии наук и Географического общества. Но не это потрясает сильнее всего. Судите сами. Вот как начиналась одна его история.

Молодой лейтенант Колчак принял предложение известного географа Эдуарда Толля отправиться с ним в северную экспедицию в качестве гидролога. Однако их шхуна «Заря» безнадежно застряла во льдах у побережья Таймыра, и во вторую зимовку Толль принял отчаянное решение: пробиться на лыжах с тремя спутниками к Земле Беннета, которой он нестерпимо хотел достичь. А Колчаку он завещал привести шхуну в устье Лены и доложить о результатах экспедиции в Академии наук. Слово «завещал» – не оговорка. Толль сгинул со своими спутниками в белом безмолвии. Но Колчак на заседании Академии наук настойчиво просил об одном: дайте мне средства для спасательной экспедиции. Ученые мужи смотрели на него как на безумца. Но лейтенант уверял, что у него есть реальный план: дойти до Земли Беннета не на шхуне, а на легкой шлюпке по разводьям, перетаскивая ее местами через перемычки. Он был счастлив, получив в конце концов согласие. Набрав себе шесть надежных спутников (матросов и мезенских добытчиков тюленей), отправился через Якутск и Верхоянск в стойбище, где его ожидали с партией ездовых собак. На собаках добрались к устью Лены, сняли с «Зари» вельбот, погрузили на нарты и тащили по льдам на Новосибирские острова. Сорокаградусный мороз, тьма, собаки выдыхаются и ложатся в снег через каждые пять-шесть часов. Это происходит весной 1903 года, то есть еще не изобретено радио, помощи не жди, и каждому грозит гибель от цинги, обморожения, банального аппендицита.

Наконец открытое море! Расстались с собаками и тунгусами и вышли на малом вельботе в Благовещенский залив. И дальше шли и ночью и днем сорок двое суток в Ледовитом океане – молодой лейтенант и шестеро гребцов. В непросыхающей одежде. На веслах и под парусом. В тумане и под ливнем.

Что ждало их на Земле Беннета, неприступной суше, придавленной льдами, уместней умолчать, чтоб не потерять окончательно ниточку размышления. Тем более, что даже в этом повествовательном обрывке ясно просматривается нравственный закон в душе Колчака: если другому угрожает гибель – кидайся на помощь, презирая опасности на своем пути. Даже если Василий Никитич не знал всех подробностей спасательного похода Колчака, разве это мешало ему в общении с начальником разглядеть сияние его самоотверженного и отважного сердца?

Мысль об отражениях, владеющая Геннадием Вострецовым, не столь оригинальна, сколь плодотворна. Похоже, существуют действительно какие-то незримые мосты от человека к человеку – поверх политических пристрастий и родственных связей. Так неожиданно для меня историческое время вдруг приблизилось, предстало живым и трепетным, как эстафета несказанного света, и в эту эстафету встроился наш герой со всеми своими странными видениями, прозрениями бодрствующего духа, рукотворными воплощениями – одно диковиннее другого.

страницы книги страницы книги

 
© 2011-2014 Издательство «Эпоха», © 2011-2014 Михаил Мельников, разработка сайта
Любое, В ТОМ ЧИСЛЕ НЕКОММЕРЧЕСКОЕ, использование материалов сайта категорически запрещено без согласования с издательством «Эпоха»